«Он явился мне во сне…»
В прошлом году Яд Вашем начал большой проект по сбору и увековечению имен евреев, погибших в Катастрофе на оккупированных территориях бывшего СССР. Проект возглавляет Борис Мафцир (в прошлом – генеральный директор Министерства абсорбции, а также глава представительства Еврейского Агентства в странах СНГ), успевший за последние полгода объездить Украину, Белоруссию, Молдавию, страны Балтии, дабы лично встретиться с представителями еврейских общин. Предлагаем вниманию читателей беседу с руководителем проекта Борисом Мафциром.
– Что привело Вас в Яд Вашем, почему Катастрофа ворвалась в Вашу жизнь?
– Я занимался этой темой и раньше. По профессии я – режиссер документального кино. На тему Катастрофы снял около 40 фильмов. Я работал с Яд Вашем в качестве консультанта по кино– и видео-материалам. Но вдруг меня пригласили для консультации по неожиданной для меня теме – документация имен погибших на оккупированных территориях бывшего Союза. Тогда я впервые узнал, что в анналах музея, в зале памяти, хранится всего четвертая часть имен тех, кто погиб во время Катастрофы в СССР.
– Почему же так мало имен удалось собрать за столько лет?
– Ответ на это вопрос жесткий и очень простой: прежде всего – советская власть не признавала Катастрофу. Судьба «Черной книги» В. Гроссмана и И. Эренбурга, набор которой был рассыпан, – это, собственно, судьба памяти каждого из нас, и эта память просто исчезла.
Но я сам пришел к сионизму именно через эту память – через Румбулу: в Румбульском лесу были убиты во время войны 26 тыс. евреев. В 1964 году я впервые увидел братские могилы, затем я прочел книгу воспоминаний рижанки, портнихи Фриды Михельсон «Я пережила Румбулу». Читали и обсуждали мы ее подпольно, как подпольно происходило все, что было связано с еврейством и его историей.
– Каббалисты говорят, что почти 100% живущих ныне евреев – воплощения душ людей, погибших в огне Шоа. Возможно, и поэтому Катастрофа стала сегодня для Вас столь важной темой… Что-то изменилось в этой связи в вашем восприятии тех событий?
– Должен сказать, что, когда я в 1990 году снимал фильм о евреях Риги, и человек, ухаживавший за братскими могилами в Румбуле, сидел на могиле и рассказывал, как пришли немцы, у меня не было ощущения личной трагической интимности. А сейчас, куда бы я ни попадал в своих поисках имен погибших, это ощущение возникало.
Я многократно убеждался в том, что практически нет выходцев из СССР, в семье которых не оказалось бы погибших: таким образом, речь идет о памяти каждого из нас. Но люди не заполняли свидетельские листы, почти никто не придавал этому значения, – то же самое, кстати, происходило и со мной. Я не знал, к примеру, как звали мою бабушку (я говорю о семье моей мамы), мне было неизвестно, сколько братьев и сестер было у матери. Я знал имена только двоих – маминого брата (меня назвали в его честь) и одной сестры, которой удалось спастись; ее дочь, моя двоюродная сестра, сейчас живет в Беэр-Шеве. Но братьев и сестер было пятеро, и остальные погибли в начале войны. Впоследствии, уже в Риге, мне удалось заполучить домовую книгу 20-х годов, и оттуда я о них узнал.
К тому времени, когда информация о Катастрофе стала доступной, успели уйти два поколения. А потом в течение нескольких лет три четверти советских евреев уехали из страны, и теперь наша память оказалась разбросана по разным континентам.
Ныне Яд Вашем решил всерьез заняться документацией имен, – но тем, кто остался в живых и кому было во время войны 8-10-12 лет, сегодня уже под восемьдесят, взрослых же свидетелей, к сожалению, практически не осталось.
– Вы надеетесь, что те, кто остался, вспомнят? На какие результаты вы рассчитываете?
– Меня часто спрашивают – сколько имен я хочу собрать, и я даю простой, и, может быть, не очень дипломатичный ответ: меня не беспокоит количество, моя цель совершенно другая – чтобы каждый, кто помнит, мог заполнить анкету.
Мы начали работать с мая прошлого года: первым делом я отправился на Украину, где погибли более 1,5 млн. евреев, затем в Белоруссию, Молдавию. Вообще говоря, самые страшные потери были в Львовской области, там погибли почти все: ведь речь шла о первых днях войны, и люди оттуда не успевали уехать, цифры просто страшные...
Естественно, я старался объездить крупные города, – ведь все места посетить невозможно: побывал в Киеве, Виннице, Житомире, Ивано-Франковске, Хмельницком, Черновцах, Львове, Днепропетровске, Никополе, в Кривом Роге, Кишиневе, Бендерах, Тирасполе, Одессе, Николаеве, Херсоне, Москве, Петербурге, Минске, Витебске, Бобруйске, Могилеве, Гомеле, Гродно. Всюду общался с представителями еврейских общин. Что же касается непосредственных результатов, то мы получили, я думаю, где-то 30 тыс. имен, часть из них – в свидетельских листах, часть – в различных списках, которые собираются на местах.
– Кто-то уже занимался этой работой, искал имена погибших до Вас?
– Для меня оказалось большой неожиданностью то, что историография Катастрофы очень развита на постсоветском пространстве. Я этого не знал. В Одессе, Николаеве, Херсоне, Киеве, Бобруйске, Витебске, Львове, Харькове, Днепропетровске, Дубоссарах обнаружилось очень много людей, собирающих по крупицам сведения о погибших. К примеру, я получил от раввина Моше Колесника из Ивано-Франковска 650 имен, внесенных в компьютер – а в общей сложности у него хранится в записках 5 тысяч имен. Большую работу ведет в Минске музей истории и культуры белорусских евреев. Он создан одним человеком – историком Инной Герасимовой. В Харькове я познакомился с Ларисой Воловик, у нее в двух крошечных комнатах – история катастрофы харьковских евреев. Она меня повезла в Дробицкий Яр, где с декабря 1941 по январь 1942 были расстреляны 15 тыс. человек. Ныне в Дробицком Яру установлен громадный памятник, внутри – поминальная комната, на стенах которой высечены имена.
И так во многих местах я находил людей, ни на минуту не забывавших о нашей национальной трагедии, и как только возникла минимальная возможность, они приступили к сбору материалов. К ним в руки из первоисточников попадали документы и воспоминания очевидцев. Это страшные свидетельства…
В Яд Вашем были переданы списки погибших из двух деревень Днепропетровского региона вместе с фотографиями и свидетельствами местных жителей. Вот содержание одного из них:
«Я, Савовска Мария Гавриловна, 1918 года рождения, жительница села Новозлатополь Гуляйпольского района Запорожской области, подтверждаю, что осенью 1941 года я своими глазами видела, как свозили со всего Новозлатопольского района евреев на бричках и грабах, расстреливали и кидали в яму. То была страшная трагедия. Крики было слышно на все село. Людей заставляли бить палками в ведра, чтобы заглушить крик.»
– Вы, вероятно, в своих поездках каждый день слышали подобные истории. Это можно выдержать?
– Два или три раза, признаться, я был на грани срыва, и об этом очень нелегко вспоминать. Мы выехали из Днепропетровска, приехали в Запорожье, и в тот же день были в Никополе и в Кривом Роге. И вот – Никополь, относительно небольшой промышленный город, не особенно впечатляющий. В местном отделении благотворительной организации Хесед собралось человек двадцать. Я рассказал о проекте, а после моего выступления встала очень пожилая женщина (ей, наверное, лет 85), и спрашивает: как я могу увековечить свою семью? Выяснилось, что ее родных бросили живьем в шахту. Она очень спокойно об этом рассказывала и перечисляла – вот моя бабушка, мой дедушка, моя мама, мой папа, мои братья. После нее встала еще одна женщина, жительница одной из деревень этого же района: ее близких на ее глазах привязали к лошадям, и они были разорваны на части. Ну что я могу сказать, – вот такие истории, это не цифры, не статистика.
Я, кажется, не упомянул, что был еще в Хмельнике, Шаргороде, Тульчине. В Тульчине, около Винницы, тоже произошла памятная встреча. Один представитель местной еврейской общины рассказал, как он в восьмилетнем возрасте попал в лагерь Печора, в котором погибли 9 тыс. человек. Он выжил благодаря тому, что пел свадебные, праздничные и хвалебные песни – его жалели и давали ему хлеб, и это позволило ему прокормить мать, у которой отнялись ноги (ей еще не было тридцати лет). Лагерь был расположен в усадьбе Потоцких, и этот человек водил меня по шикарному парку, хотя сегодня, конечно, это уже остатки былой роскоши. Но контраст между этой пасторалью и услышанной историей врезался в память.
Вообще говоря, все места похожи друг на друга. В какой-то момент (кажется, в Черновцах) я впервые почувствовал, что у меня буквально «крыша поехала» – одно, второе, третье место, Хмельницкий, Ивано-Франковск, Черновцы… Этого оказалось слишком много, я даже рассказывать не могу, все истории – это колодцы, это люди, разорванные лошадьми, утопленные в Днепре, Днестре, в озере.
А последняя история, о которой я все же расскажу, произошла в Киеве, на вечере, посвященном памяти израильского композитора Аарона Гурова, расстрелянного арабскими снайперами по дороге домой. Вечер проводился в филармонии, в очень красивом зале. В перерыве ко мне обратилась билетерша, сказала, что ее коллега боится ко мне подойти, она сидит в углу и плачет. Я подошел к этой пожилой женщине, и она мне говорит:
«Сейчас я вас слышала, и, вы знаете, я столько лет молчала, а сейчас хочу все вам сказать. Когда я была маленькой девочкой – мне было восемь лет – у меня на глазах расстреляли семью моих соседей, мать и троих детей, но один ребенок, очевидно, успел удрать. Он явился мне во сне три месяца назад и сказал – ты должна рассказать о том, что было. И вот теперь вы здесь появились…».
Конечно, эта женщина тут же заполнила свидетельские листы, ей было известно все – имена, адрес, когда и как все произошло. В общем, есть этому начало, но я не знаю, будет ли конец…
Пока остается огромное количество безымянных жерт Холокоста, очень важно, чтобы каждый – действительно каждый – вспомнил, восстановил исчезнувшие имена. И я через все средства массовой информации обращаюсь к людям с просьбой, чтобы они писали, заполняли свидетельские листы, отправляли их в Яд Вашем. Ведь речь идет о нашей коллективной памяти – памяти еврейского народа, памяти о тех, кто был уничтожен только за то, что родился евреем или еврейкой.
Увековечение и сбор имен необходимы и потому, что у погибших нет и уже не будет другого памятника.
Беседовала Эмма Сотникова
|
