Памятник имени

Два года назад, в 2006 году,  в мемориале Яд Вашем был принят новый проект -  проект документации и увековечения  имен евреев, погибших во время Катастрофы  на оккупированных территориях бывшего СССР. Его руководитель и мой нынешний собеседник - Борис Мафцир,   бывший генеральный директор Министерства абсорбции и глава представительства Еврейского агентства (Сохнут) в России, Беларуси и странах Балтии.

- Борис,  хотелось бы, чтобы вы сказали о том,  с чего вы начали и чем  заняты  ныне.

- Вы знаете, моя нынешняя тема, тема Холокоста, мне была хорошо известна еще до того, как я возглавил проект,  - я  снял в общей сложности около 40 фильмов,  связанных с Катастрофой, включая фильм «Дети евреев» - его я сделал вместе  с режиссером Вики Ширан, ныне покойной. Когда в Яд ва-Шем стали говорить о необходимости собирать имена,  то в первую очередь мы решили обозначить суть проблемы, объяснить,  почему это важно,  тем более, что мне не раз задавали вопрос – что,  вы пытаетесь собрать доказательства того, что погибших было 6 миллионов? Мне это говорили в разных местах самые  уважаемые люди, и я должен был им объяснять, что мы ищем не цифры,  а память, и пытаемся воспрепятствовать исчезновению части нашей истории и части нас самих. 

С одной стороны, все еврейские организации, Джойнт, Натив, Сохнут проект поддержали,  по своей прежней жизни я все-таки немножко знаю эти структуры, и должен сказать, что такой тотальной солидарности никогда не видел, причем все это – на абсолютно волонтерской основе. От этого, собственно говоря, зависел успех программы,  - мы могли опереться  на уже существующие инфраструктуры в России, Украине, Прибалтике, Беларуси (а создавать собственные не было ни средств, ни возможностей),  и вот благодаря помощи  коллег я начал объезжать разные  места и знакомиться с людьми.. Когда я был генеральным директором Сохнута в России, Беларуси  и Прибалтике, то,  хотя я и объездил  десятки городов, но видел все как бы  сверху, и это был совершенно другой взгляд. Но тут для меня открылся другой мир, я общался в основном с людьми в возрасте 75-90 лет, самым молодым было 70, и  выяснилось, что все эти люди  не очень понимают, о чем идет речь, поскольку имя для них  – это могила и памятник.

К тому же, как вы знаете,  в советское время тема Холокоста замалчивалась, не было ни исследований, ни документации, ни увековечения. Я помню, как  мой друг Хаим Дрори  привел меня в 1964 году  в Румбулу –  через два года после  того, как о проходивших здесь массовых убийствах евреев вообще стали писать. Для меня это был новый, ужасающий опыт, я, кстати,  тогда даже не знал, что вся  семья моей матери погибла в Катастрофе -  дедушка, бабушка, сестра и  два брата, и еще один брат был убит на войне. Мать об этом мне никогда не говорила, - она скончалась, пока  я сидел в тюрьме в 1970-м году  (меня посадил КГБ), и о произошедшем я узнал буквально три года назад, когда  в центре иудаики в Латвийском университете Рита Богданова дала мне выписку с данными семьи Глазер – такова девичья фамилия моей матери. Тогда, собственно, я и узнал, как звали мою бабушку и моих покойных дядей; выяснилось, что дедушка, бабушка и сестра матери с маленьким сыном погибли при бегстве из Риги под  обстрелом -  немцы действовали по наводке  латвийских пособников,  а два дяди исчезли в рижском гетто. Выжила только моя мать и один дядя, которого потом забрали на фронт, - меня назвали Берлом в его честь, таково мое настоящее имя.

В январе нынешнего года я сделал фильм «Имя и память» - дело в том, что в российской и украинской глубинке о Яд ва-Шем никто не знает, в лучшом случае, люди имеют самые смутные представления о мемориале. Соответственно,  следовало рассказать им о музее о и нашем проекте, объяснить, что  Зал имен –  это братская могила памяти. Я как-то сказал одному своему коллеге, контактирующему со многими богатыми евреями,  - дорогой мой, мне все равно, идет ли речь о  миллионере или о пенсионере с минимальной пенсией –  и у того,  и у другого имеются родственники, которых они вспоминают, в данном случае все равны.

Еще одна  проблема – как организовать проект, чтобы он в конечном счете не заглох. Тут все зависит от тех, кто на местах,  - если находятся энтузиасты, все прекрасно, если нет,  дела обстоят не лучшим образом, а там, где я не был,  вообще ничего не происходит.

- Насколько я знаю, вы уже успели побывать во многих местах.

- Сейчас перечислю по памяти: Украина – Киев, Харьков, Днепропетровск,  Запорожье, Кривой Рог, Николаев, Херсон, Севастополь, Симферополь, Ялта, Феодосия, Одесса, Львов, Черновцы, Ивано-Франковск, Хмельницкий, Винница, Ужгород, Житомир. Беларусь – Минск, Витебск,  Могилев,  Гомель, Гродно, Бобруйск, Слуцк, я был также в Риге, в Вильнюсе, ну а в России – в Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде.

Логика понятная - я начал с Украины, поскольку там  более 1,5 млн. погибших,  и в первую очередь отправлялся  туда, где имеются  крупные еврейские центры и соответствующая  трагическая   статистика. Например, Одесса – это более 200 тыс. погибших, Львов -  около 300 тыс.,  в Киеве и Виннице тоже ужасные цифры. Далее, в Беларуси -  800 тыс. погибших. В некоторых местах я побывал более одного раза, - это я вам сейчас рассказываю о первом этапе проекта, продолжавшемся чуть больше года.

В Минске, Киеве, Днепропетровске, Хмельницком, Николаеве, Херсоне нашлись  люди, уже занимавшиеся этой темой,  и всюду оказались памятники погибшим.   Саша  Вайнер, руководитель херсонской  еврейской общины, объездил в своем районе почти все места массовых убийств и все зафиксировал, собрал, насколько это возможно, цифры или просто упоминания, хотя имен осталось немного.  Москва и  Петербург – естественно, самые крупные ныне еврейские центры, при этом в Москве  еврейские общины не делают почти ничего, хотя центр Холокоста, возглавляемый  доктором Ильей Альтманом и Аллой Гербер,  с нами сотрудничает. А вот в Петербурге еврейская организация под названием «Ева» взялась за наш проект, что же касается  инфраструктур Джойнта,  Сохнута, то, как я уже говорил, они  с нами.

В Минске Инна Герасимова, директор  музея евреев Беларуси,  взялась за нашу программу вместе со своими волонтерами, -  а волонтеров там  больше ста человек. В Днепропетровске,  в организации Игоря Щупака «Ткума»,  трудятся десятки волонтеров,  назову еще одного человека, Илью Левитаса, который  вместе с нами пытается собрать все возможные материалы по Киевской и Черниговской областям, это пилотный проект. Игорь Ратушный  со своими помощниками из Хмельницкого объезжает деревеньки в нескольких районах и выкапывает все, что касается имен, мест расстрела, памятников, списков. Миша Гольденберг из Николаева проделал колоссальную работу и даже деньги отказался  взять, -   хотя бюджет у нас ограниченный, мы оплачиваем телефонные переговоры, поездки, пересылку и т.д.  Он вместе с волонтером из местного архива составил список из более чем тысячи имен.

Вообще говоря, все начиналось с проекта свидетельских листов, точнее, листов свидетельских показаний. Кроме того, нам приносили различные источники, которыми никто никогда не занимался, - книги воспоминаний,  местные списки,  - и в результате произошла интересная мутация. Поначалу все было в согласии с  методикой, разработанной  еще в 50-е годы, - я имею в виду листы Яд ва-Шем, но постепенно стало ясно, что любой источник – это имя. И  тогда параллельно возникла другая проблема – откуда мы знаем, что человек погиб, ведь имеющиеся свидетельства  не подтверждены документально. Я говорил об этом во время своих встреч – представьте, что у вас нет полных данных о погибших, и вы говорите, что этого недостаточно. Недостаточно для чего, - для того, чтобы поставить  постоянный или временный памятник этому имени? Если вы не представите имеющиеся данные, то имя исчезнет, а так есть шанс, что где-нибудь когда-нибудь  появятся дополнительные сведения, и тут мы подходим к третьему этапу нашего проекта. Ведь что делать, если известны только имя и место жительства, допустим, моего дяди, но я даже не помню фамилию его жены, и, конечно,  не знаю, как звали  их  маленьких детей. Я всегда всем говорю – пишите, что помните, потому что вполне возможно, что, когда начнется компьютерная  обработка данных, то в конечном итоге выяснится, что по такому –то адресу жила такая-то семья. Ну а благодаря другим свидетельствам станет ясно, что  главу семьи звали так-то и так-то, и его имя имеется в списках района, и в этих же списках значатся его жена и дети, не указанные  в свидетельском листе. Эта система работает.

Мы начали работать в апреле 2006 года, а к зиме 2008 г. все  завершилось,  и завершилось по одной простой причине, -  мы распространяли  свидетельские листы в  тех  местах, где имеется большая община. Но большинство людей погибло в деревнях и местечках, где сегодня даже нет евреев, и, значит,   мы должны дойти до каждого свидетеля лично. Эта фаза для нас критична, - критична потому, что люди, к сожалению, уходят, и им очень тяжело вспоминать произошедшее - и физически, и морально, тем более что каждый, кто спасся, чувствует свою вину из-за того, что он жив, а другие погибли.

Приведу пример -  я лично провел три пробных беседы, в Слуцке я разговаривал с человеком, который назвал мне поначалу три имени – отца, дяди и жены дяди. Но когда мы завершили беседу с ним и с его братом, -  одному из них 84 года, а второму – 89, причем он очень болен, - у меня в руках было 16 имен. В тот же день Инна Герасимова, директор музея  евреев Беларуси, и ее коллега из Слуцка провели три беседы, результат  - 40 имен.  Нынешняя фаза требует совершенно другой организации, потому что речь идет уже не о волонтерах, могущих собирать и переписывать листы, а о волонтерах-полупрофессионалах с устойчивой нервной системой. Все это очень нелегко, я сам был четыре раза на грани срыва, ведь сколько ты можешь слушать о том, как детей топили в колодце и  семьи  бросали в болото,  от этого темно в глазах.

- Естественный вопрос – были какие-то линии жизни, истории, которые вас особенно тронули?

- Все истории трогают, я вам сейчас расскажу две из них. Я разговаривал с одной женщиной, Геней Соколовской, которой ныне  79 лет, - она единственная спаслась из житомирского гетто и сегодня еще живет в Житомире. По ее словам, выжило всего несколько человек, еще трое молодых людей бежали из гетто вместе с ней, -  ей было 10 лет, а остальные постарше, лет двадцати. Геню  спасла украинка-соседка, спрятавшая ее во время облавы, когда искали евреев, - девочку спустили в подвал, который был залит водой и где плавали крысы, и она там просидела на топчане четыре дня. Поскольку Геня сидела в воде, собаки ее не нашли, -  ну а потом ее подняли наверх, и соседка прятала ее всю войну. Был еще один сосед, немец, который знал, что украинка прячет еврейскую девочку,  но ее не выдал. Те, кто спасли Геню Соколовскую, не  получили звания праведников народов мира, хотя им такое звание  полагалось, -  в Житомире не знали о существовании Яд ваШем.

Геня Соколовская потеряла во время войны мать, отца и двух братьев,  теперь их имена внесены в списки Яд ва-Шем.  Она так и осталась с тремя классами образования, жила очень тяжело -  ее бросил муж, сын у нее инвалид и может передвигаться только на инвалидной коляске, так что она за ним ухаживает уже 50 лет – я его видел,  очень красивый мужчина.

Геня  спела мне на идиш, - я, к своему стыду, идиш не знаю, и потому спросил ее, что она поет. Оказывается, это была молитва,  которую пели евреи, когда их сажали в грузовики, чтобы вести на расстрел, - они знали, куда их везут. Лес, где они были убиты, находится на окраине Житомира, и я в нем был.  Один выходец из Житомира, ныне живущий в Израиле, дал деньги, чтобы установить там  памятник,  а житомирская община, оказавшаяся очень экономной,  построила на эту сумму  пять памятников. Местная дама-историк стала  мне показывать – вот здесь расстреляны 8 тыс. человек, здесь -  6 тыс., а вот там, чуть дальше – 14 тыс. Точно никто не знает, сколько людей погибло, но, судя по всему, только на Житомирщине были убиты более 70 тыс. местных жителей, - это, подчеркиваю, без учета  угнанных и пригнанных. Три недели назад я взял   в руки нашумевшую книжку Джонатана Литтеля «Благие намерения», и обнаружил, что первый расстрел, о котором там упоминается, проходил в житомирском лесу. Знаете, я это прочел и закрыл книгу – не мог продолжать, потому что у меня этот лес перед глазами, я там был.

Расскажу еще историю Софы  Зайцевой из Винницы, -  ее отца, который учился  в Германии и был совершенно уверен  в том, что немцы ничего не сделают,  расстреляли в самом начале войны. После этого Софа бежала к дяде и тете в Винницу, но через два-три дня была очередная акция,  и дядю с тетей тоже расстреляли. Тогда  она присоединилась к партизанам и с ними и осталась,  была награждена, а значительно позднее, вместе с большой алией,  приехала в Израиль,  поселилась  в Иерусалиме. Она женщина  очень красивая, статная, я ее снял в фильме «Имя и память», и  с ней связан следующий  эпизод. Когда Софа Зайцева пришла вместе с группой на экскурсию в  Яд-ва-Шем  и оказалась в Зале памяти, то, посмотрев наверх,  сказала: «А это мой папа», - там была фотография ее расстрелянного отца. Спустя  месяц она умерла, - она была уже в возрасте, и сегодня в Виннице собираются открыть музей ее имени.

С момента существования проекта мы собрали почти 150 тыс. имен, а я вам рассказал  только две истории.

- Насколько я помню, до сих пор неизвестны примерно 2 млн. имен.

- В Яд ва-Шем  собраны на сегодняшний день 3 млн. 300 тыс. имен,  и  еще часть находится в обработке. Но, к сожалению, в Украине и Беларуси собрано не более трети имен.  В то же время мы пытаемся воссоздать полную картину того, что ушло и что осталось, наконец, что произошло с людьми, и кто из них куда уехал. К примеру,  на 27 июля у меня назначена встреча в Иерусалимском университете – меня пригласил профессор из института Вейцмана,  его семья из  района Ивано-Франковска, и он хотел бы восстановить историю этого района на свои средства. Так что благодаря проекту все начинает будоражиться,  и об этом мы  поговорим в следующий раз. 

Ирина Солганик
«Вести», приложение «Окна», 24 июля 2008

наверх